31 окт. 2014 г.

Курейский затворник

Туруханский край был одним из самых диких мест Российской империи. Начинаясь в 400 верстах от Енисейска, он тянулся до самого Ледовитого океана. Огромная, покрытая тайгой, а к северу тундрой территория была практически безлюдна. Лишь по берегам Енисея, на расстоянии 20-40 верст друг от друга, ютились деревушки, называемые здесь станками. Деревушки были невелики — в более обжитых местах они насчитывали дворов двад-цать-тридиать, а к северу и вовсе два-три двора. Дорог, кроме реки, никаких: летом добирались по воде, зимой по льду, весной и осенью — никак. Главным начальником над ссыльными здесь был пристав Кибиров, переведенный из Баку —так сказать, весточка с родины.
Полторы недели заняло путешествие из Петербурга в Красноярск, куда ссыльный прибыл 11 июля. Чтобы проделать остальные полторы тысячи километров, потребовался месяц, и лишь 10 августа они прибыли в «столицу» Туруханского края, село Монастырское. Плыли по Енисею — другой дороги, кроме реки, здесь не было, на берегах — кордоны. Не убежишь.

Это время было тяжелым для Иосифа. Революция сошла на нет, и никакого подъема не предвиделось. Если заграничные цекисты предавались привычной для себя виртуально-политической деятельности, которая их вполне удовлетворяла, то практикам, работавшим внутри России, было непросто. Косвенно о душевном состоянии Иосифа можно судить по его фотографиям того времени. Если еще в 1908 году на нас с фото смотрит энергичный, с гордой посадкой головы человек, то два года спустя картина иная: он сутулится, глядит устало, и видно, что поддерживает этого человека только воля. О его разочаровании в партийном руководстве и общеполитической работе говорят интонации писем — «буря в стакане воды», «занимаюсь всякой ерундой», а настоящей работы нет и не предвидится, и встает во весь рост вопрос: как дальше жить? Заниматься имитацией деятельности и проживать партийные деньги? Что делать?
Отношения со ссыльными тоже не очень-то складывались. Судя по отрывочным, но красноречивым свидетельствам, в маленьком интеллигентском сообществе, сложившемся в Туруханском крае, которое тоже было по психологическому климату далеко не простым, он не нашел взаимопонимания. Все не заладилось с самого начала.
«По неписаному закону принято было, — вспоминает жена ссыльного Захарова, — что каждый вновь прибывший в ссылку товарищ делал сообщение о положении дел в России. От кого же было ждать более интересного, глубокого освещения всего происходящего в далекой, так давно оставленной России, как не от члена большевистского ЦК? Группа ссыльных, среди которых были Я.М.Свердлов и Филипп (Захаров. — Е. П.), работала в это время в селе Монастырском… Туда как раз и должен был прибыть Сталин. Дубровинского (один из ссыльных, знакомый со Сталиным, незадолго до того утонул в Енисее. — Е. П.) уже не было в живых.

Филипп, не склонный по натуре создавать себе кумиров да к тому же слышавший от Дубровинского беспристрастную оценку всех видных тогдашних деятелей революции, без особого восторга ждал приезда Сталина, в противоположность Свердлову, который старался сделать все возможное в тех условиях, чтобы поторжественнее встретить Сталина. Приготовили для него отдельную комнату, из весьма скудных средств припасли кое-какую снедь… Прибыл! Пришел в приготовленную для него комнату и… больше из нее не показывался. Доклад о положении в России он так и не сделал. Свердлов был очень смущен».
Ну, что есть, то есть — Иосиф был человеком резким и, по европейским понятиям, не слишком воспитанным. Если ему люди нравились —то нравились, а если нет, он мог быть и невежливым — но никогда, кстати, не позволял себе открытого хамства, в отличие от того же Троцкого. Он устал с дороги, был угнетен духом и совершенно не склонен ни к какому общению.
Это была самая суровая ссылка в его жизни. Он, конечно, не переставал надеяться на побег, но, будучи опытным подпольщиком, понимал, насколько трудно отсюда бежать. Понимал он и другое — для него, южанина, да еще больного туберкулезом, шансов отбыть ссылку и вернуться живым было не так уж и много. В довершение всего здесь Иосифу пришлось столкнуться с самой настоящей нуждой. Другие ссыльные могли хотя бы заработать физическим трудом, но с его наполовину действующей левой рукой и туберкулезом такой возможности не было. Нет, трудно ему бывало и раньше, но так трудно еще не приходилось никогда.
Биографы Сталина иной раз с удивлением, иной раз со скепсисом отмечают, что это был феноменально бескорыстный человек. В 1990-е годы многие публицисты (не историки!) выискивали свидетельства о том, что это все ложь, маска, что на самом деле он был жаден до денег — ну так хотелось пристегнуть весь мир к собственным убогим представлениям о счастье, — однако свидетельств, кроме откровенных сплетен, не находилось. С самых молодых лет этот человек всегда был беден, причем беден абсолютно, до того, что из вещей имел только то, что на нем надето. Да, он, как профессиональный революционер, находился на содержании партии, и это содержание должно было давать какие-то средства к жизни, но у него почему-то никогда ничего не было — ни дома, ни денег, ни даже лишней одежды. В 1908 году Шаумян писал: «На днях нам сообщили, что Кобу высылают на север и у него нет ни копейки денег, нет пальто и даже платья на нем». Куда он девал те деньги, которые получал от партии или мог заработать? Можно предположить, куда. У него в Гори была мать, которую он безмерно любил. Свидетельств о том, что Коба помогал матери, не сохранилось, но не сохранилось и свидетельств, что он этого не делал. Екатерина Джугашвили, которая была пряма и никого не боялась до такой степени, что в середине 1920-х годов при стечении народа прямо спросила своего сына, нет ли на его руках царской крови, —так вот, она не сказала о сыне ни слова упрека, ни одной жалобы на то, что тот бросил ее и не заботился о ней. Кстати, в 1929 году он пишет матери: «Присылаю тебе сто пятьдесят рублей — больше не сумел». А ведь это пишет глава государства, который мог поселиться сам и ее поселить хоть в Зимнем дворце!
Итак, Иосифа определили на жительство сначала в станок Мироедиха, потом, через две недели, — в Костино. Оттуда он пишет и пишет отчаянные письма с просьбами о помощи. Сразу по прибытии Зиновьеву в Краков: «Я, как видите, в Туруханске. Получили ли письмо с дороги? Я болен. Надо поправляться. Пришлите денег. Если моя помощь нужна, напишите, приеду немедля...» Он надеялся, что и эта ссылка будет непродолжительной, как и прежние. Кстати, уже 1 октября ЦК принял решение об организации побега Джугашвили и Свердлова и о выделении на это 100 рублей. Но эти деньги еше надо было доставить в Монастырское — когда-то они придут. И потом, это ведь не на жизнь, а на побег...
10 ноября Иосиф пишет в Петербург своей хорошей знакомой Т. А. Славутинской. «Татьяна Александровна. Как-то совестно писать, но что поделаешь — нужда заставляет. У меня нет ни гроша. И все припасы вышли. Были кое-какие деньги, да ушли на теплую одежду, обувь и припасы, которые здесь страшно дороги. Пока еше доверяют в кредит, но что будет потом, ей-богу, не знаю… Нельзя ли будет растормошить знакомых и раздобыть рублей 20— 30? А то и больше? Это было бы прямо спасение. И чем скорее, тем лучше, так как зима у нас в разгаре (вчера было 33 градуса холода). А дрова не куплены в достаточном количестве, запас в исходе. Я надеюсь, что если захотите, достанете. Итак, за дело, дорогая. А то "кавказец с Калашниковской биржи" того и гляди пропадет...»
Следующее письмо — совершенно потрясающий документ. В промежутке он получил посылку из Петербурга. Можно только догадываться, какие слова содержались в сопроводительном письме, сколько человеческого тепла было в них вложено, потому что обычно сдержанный и как бы извиняющийся за все свои просьбы Иосиф ответил на них таким взрывом эмоций, какого трудно было бы ожидать от этого человека. Итак, 12 ноября он пишет: «Милая, дорогая Татьяна Александровна, получил посылку. Но ведь я не просил у вас нового белья, я просил только своего старого, а Вы еще купили новое, израсходовались, между тем, жаль, денег у Вас очень мало. Я не знаю, как отплатить Вам, дорогая. Милая — милая». Из этого письма, если его правильно понимать, без психологических извращений по поводу угодливой природы тирана, видно только одно — насколько не хватало суровому Кобе простого человеческого участия и как открыто, всей душой он отзывался на любое доброе слово. Да, есть товарищи — но это профессиональные, если хотите, деловые отношения, а тепла-то и недоставало. Недаром позже один из родственников Аллилуевых, той семьи, у которой он нашел приют в Петербурге, скажет: «Они, мне кажется, его жалели...».
Несколько позже он обращается к Малиновскому с отчаянной мольбой: «Здравствуй, друг. Неловко как-то писать тебе, но приходится. Кажется, никогда не переживал такого ужасного положения. Деньги все вышли, начался какой-то подозрительный кашель в связи с усилившимися морозами (37 градусов холода), общее состояние болезненное, нет запасов ни хлеба, ни сахару, ни мяса, ни керосина (все деньги ушли на очередные расходы и на одеяние с обувью). А без запасов здесь все дорого: хлеб ржаной 4 коп. фунт, керосин 15 коп., мясо 18 коп., сахар 25 коп. Нужно молоко, нужны дрова, но… деньги, нет денег, друг. Я не знаю, как проведу зиму в таком состоянии… У меня нет богатых родственников или знакомых, мне положительно не к кому обратиться, и я обращаюсь к тебе, да не только к тебе — и к Петровскому, и к Бадаеву. Моя просьба состоит в том, что если у социал-демократической фракции до сих пор остается "Фонд репрессированных", пусть она, фракция, или лучше бюро фракции выдаст мне единственную помощь хотя бы рублей в 60. Передай мою просьбу Чхеидзе и скажи, что и его также прошу принять близко к сердцу мою просьбу, прошу его не только как земляка, но главным образом как председателя фракции. Если же нет больше такого фонда, то может быть, вы все сообща выдумаете что-нибудь подходящее. Понимаю, что вам всем, а тебе особенно — некогда, нет времени, но, черт меня подери, не к кому больше обращаться. А околеть здесь, не написав даже одного письма тебе — не хочется. Дело это надо устроить сегодня же, и деньги переслать по телеграфу. Потому что ждать дальше — значит голодать, а я и так истощен и болен...» Обратите внимание на извиняющийся тон письма, автору которого явно неловко затруднять предельно занятых товарищей — а ведь это пишет, по сути, первый по положению в партии из большевиков России. Можно представить себе, каким ушатом возмущения окатил бы товарищей на его месте Троцкий!
В конце ноября в Монастырское, «столицу» Туруханского края, пришли наконец 100 рублей, выделенных ЦК для организации побега. Но присланы эти деньги были на имя Свердлова, и Джугашвили решил, что партия собирается устроить побег только ему одному. Позднее он писал: «Тов. Андрей получил их, но я думаю, что они принадлежат ему и только ему». Почему он так подумал, какие основании у него были полагать, что партии нужен только один из двоих российских членов ЦК? Казалось бы, у него не было оснований для подобной неуверенности в себе, и тем не менее… Впрочем, сын сапожника, самоучка, он должен был чувствовать себя среди интеллигентской верхушки партии чужаком. Косвенным подтверждением, что в то время он отнюдь не был своим для них, даже будучи членом ЦК, могут служить письма Ленина Зиновьеву и Карпинскому, датированные 1915 годом и содержащие совершенно неожиданное поручение: «Большая просьба: узнайте (от Степки или Михи и т. п.) фамилию "Кобы" (Иосиф Дж......? Мы забыли). Очень важно!»
Так что, вероятно, основания для подобной щепетильности по отношению к Свердлову у него были.
В январе Иосиф действительно получил деньги, в общей сложности 135 рублей, но туруханский исправник Кибиров тут же лишил его казенного пособия, как имеющего «другие источники существования».
Запертый на далеком севере, он не упал духом и не начал пить, как рассказывают. У него оставалась еще учеба. Примерно в это время Джугашвили просит некоего Белинского во Франции, члена «Общества интеллектуальной помощи русским ссыльным», прислать ему франко-русский карманный словарь и несколько номеров какой-нибудь английской газеты. Он явно собрался посвятить время ссылки изучению иностранных языков. Кстати, тогда же он совершил единственный в своей жизни «экс» в личных целях: после утонувшего Дубровинского осталась небольшая библиотечка, которую ссыльные хотели обобществить, но Иосиф «экспроприировал» ее в свою пользу и забрал на новое место жительства. Возмущенный Филипп Захаров отправился к нему разбираться, но, по его словам, тот встретил его как царский генерал рядового солдата. Впрочем, Филипп, судя по приведенным воспоминаниям его жены, Сталина не любил и ехал к нему явно не с самым добрым чувством — так что скорее всего просто нарвался на адекватный ответ.
Некоторое время по прибытии Иосиф жил в станке Мироедиха, где было небольшое общество ссыльных, однако вскоре перебрался в деревушку Костино. Неподалеку (относительно!), в селе Селиваниха, отбывал ссылку Свердлов, к которому вскоре присоединился Филипп Голощекин. Затем Кибирову «сверху» пришло сообщение о том, что эти ссыльные готовят побег. Дело в том, что о планах ЦК был полностью информирован депутат Малиновский, который был провокатором и работал на охранку, и, естественно, там все знали о готовящемся побеге. Получив предупреждение, Кибирев перевел Джугашвили и Свердлова на 180 верст севернее, за Полярный круг, в станок Курейка, да еще приставил к ним двоих надзирателей.
СВЕРДЛОВ УЕХАЛ, СТАЛИН ОСТАЛСЯ
В. Ярославцев: «Было, однако, и еще одно занятие, которому он предавался с удовольствием, — вечеринки да выпивки. Но тут Свердлов, с которым он жил в избе Тарасеевых, был ему не товарищ. Уже через некоторое время Яков Михайлович сбежал от него на другую квартиру, а через год добился перевода в село Монастырское, откуда и писал жене, что Джугашвили невыносим, жить с ним невозможно. Анфиса Степановна Тарасеева рассказывала Чебуркину:
— Жили они у нас с Яковом недружно. Иногда сильно ругались".
А. Микоян: «Сам Сталин спустя три десятка лет, посмеиваясь, рассказывал членам Политбюро, как они одно время вели общее хозяйство со Свердловым. Чтобы не дежурить по очереди на кухне, он специально делал обед несъедобным...».
И. Хрущев: «Сталин рассказывал: "Мы готовили себе обед сами. Собственно, там и делать-то было нечего, потому что мы не работали, а жили на средства, которые выдавала казна: на три рубля в месяц. Еще партия нам помогала. Главным образом мы промышляли тем, что ловили нельму. Большой специальности для этого не требовалось. На охоту тоже ходили. У меня была собака, я назвал ее Яшкой ". Конечно, это было неприятно Свердлову: он Яшка и собака Яшка. "Так вот, — говорил Сталин, — Свердлов, бывало, после обеда моет ложки и тарелки, а я никогда этого не делал. Поем, поставлю тарелки на земляной пол, собака все вылижет, и все чисто. А тот был чистюля ". Мы опять переглядывались. Мы сами прошли кто — крестьянскую, кто — рабочую школу и не были изнежены каким-то особым обслуживанием. Но чтобы не помыть ложку, тарелку или чашку, из которой ешь? Нас это удивляло ».
Ф. Волков: «Угол комнаты, где ютились Сталин и Свердлов, был забит капканами для ловли зверей, рыболовными сетями, другими рыболовными принадлежностями. Чтобы не дежурить по очереди на кухне, Сталин специально делал обед несъедобным. Иногда он отбирал тарелку с супом у Свердлова. Естественно, это вызывало протесты Я. М. Свердлова. К этому присоединялась тяжесть, грубость характера И. Сталина, его нетерпимость к другим. Видимо, они были накалены до такой степени, что Сталин подговорил уголовников-ссыльных организовать покушение на Я. М. Свердлова, и те бросились на него с ножом. Спас ссыльный Борис Иванов. Он, будучи человеком большой силы, во время нападения уголовников на Я. М. Свердлова схватил тяжелую скамью и обрушил ее на головы нападающих. Те в панике бежали».

Курейка — совсем крохотное поселение. В то время в нем было 8 домов, в которых проживало 67 человек: 38 мужского и 29 женского пола, то есть по 8—9 человек в избе. Местное население, в основном остяки, занималось охотой и рыболовством, среди них не было ни одного грамотного.
Сначала ссыльные жили в одном доме, что говорит о приличных отношениях между ними. Но вскоре разошлись, да так, что и не общались друг с другом. Что произошло? Не принимать же всерьез утверждения, сделанные неким ссыльным двадцать лет спустя со слов бывшей квартирной хозяйки Сталина, что «Есиф Якову в суп плевал» или что Сталин назвал собаку Яшкой и давал ей вылизывать тарелки. Никита Сергеевич еще много чего порассказал — и то, что Сталин в начале войны неделю с перепугу на даче сидел, и то, что он воевал по глобусу— а они с членами Политбюро все только «переглядывались». Кстати, собаку Сталина звали не Яшка, а Тишка… Что же касается истории с покушением уголовных, которых разогнал чудесной силой мгновенно переместившийся на 200 километров ссыльный Иванов, то ее автор — тот же г-н Волков, который беседовал с духом Молотова. Ну работает человек по сверхъестественным явлениям, специализация у него такая…
Свердлов же писал жене общими словами: «Со мною грузин Джугашвили, старый знакомый, с которым мы встречались в ссылке. Парень хороший, но слишком большой индивидуалист в обыденной жизни. Я же сторонник минимального порядка. На этой почве нервничаю иногда». Это писалось в марте. А в мае — июне пошли уже несколько другие письма: «… что печальнее всего, в условиях ссылки, тюрьмы человек перед вами обнажается, проявляется во всех мелочах… С товарищем теперь на разных квартирах, редко и видимся...». «Со своим товарищем мы не сошлись характерами и почти не видимся, не ходим друг к другу». И затем, опять жене: «Ты же знаешь, родная, в каких гнусных условиях я жил в Курейке. Товарищ, с которым мы были там, оказался в личном отношении таким, что мы не разговаривали и не виделись». Питерский рабочий Борис Иванов, тоже бывший в ссылке в Туруханском крае, вспоминает, что Свердлов говорил ему: «По прибытии в ссылку я поселился в его хижине, но вскоре он не стал с мною разговаривать и дал понять, чтобы я освободил его от своей персоны...»
Александр Островский предполагает, что виной всему непривычка избалованного матерью Джугашвили к ведению домашнего хозяйства. Но не стоит забывать, что до этого он много лет жил один, без семьи, и совершенно невероятно, что всегда находился кто-то, кто его обслуживал. Невозможно жить одному и не научиться элементарной домашней работе, а больше ничего там и не требовалось.
В обшем, каких только версий не было. Но может быть, все проще? Люди, оказавшиеся рядом в маленькой компании и на долгое время, может быть, и неплохие сами по себе, начинают раздражать друг друга. Свердлов, по его собственному признанию, обладал изрядными «талантами разговорными» и был «сторонником минимального порядка», Иосиф же был молчалив, любил спокойную, сосредоточенную работу, и такой сосед очень легко мог выводить его из себя. Тем более, что и состояние духа у него тогда было далеко не лучшим — оторванный от мира, неуверенный в себе, в том, что он нужен и что его помнят, неуверенный и в завтрашнем дне, потому что всецело зависел от денег, которые было так трудно получать. Кроме того, он был болен, а одно из проявлений туберкулеза — раздражительность. Тут не надо искать каких-то особенных причин, достаточно действительно бытового несходства характеров, раздражительности и вспыльчивости Иосифа, обидчивости Свердлова — и конфликт готов!
Как бы то ни было, они стали жить отдельно, а вскоре Свердлов добился перевода обратно в Монастырское и исчез из Курейки. Нескольких ссыльных уголовников также перевели куда-то. Иосиф остался один. Точнее, с крестьянами и стражником Лалетиным.
Со стражником они тоже «не сошлись характерами». Большой, рыжебородый и бесцеремонный Лалетин раздражал ссыльного безмерно. Однажды тот чуть не избил стражника. Крестьяне — надо думать, к немалому своему удовольствию, оказались свидетелями замечательной сцены: как из избы, где квартировал ссыльный, выскочил испуганный стражник и, махая перед собой шашкой, начал пятиться к Енисею, а на него наступал, сжав кулаки, Иосиф. Оказалось, в тот день он не выходил на улицу, страж порядка решил проверить, дома ли тот, и сделал это как-то особенно бесцеремонно. Надо думать, это было не единственной стычкой, потому что исправник вскоре заменил Лалетина на другого стражника, М. А. Мерзлякова, по собственным словам Кибирева, «чтобы не нажить греха». Новый стражник оказался человеком не вредным, и отношения наладились.
Нормальные отношения сложились и с крестьянами. Иосиф оказался вполне способен вести свое небогатое хозяйство. Денег постоянно не хватало, в 1915 году в письме за границу он уже привычно упоминает: «Спрашиваете о моих финансовых делах. Могу вам сказать, что ни в одной ссылке не приходилось жить так незавидно, как здесь. А почему вы об этом спрашиваете? Не завелись ли у вас случайно денежки и не думаете ли поделиться ими со мной? Клянусь собакой, это было бы как нельзя более кстати».
Но друзьям он писал совсем иное. Во все время ссылки Иосиф переписывался с Аллилуевыми и все время просил не тратить на него денег. «Посылку получил, -пишет он в одном из писем. — Благодарю. Прошу только об одном — не тратиться больше на меня: Вам деньги самим нужны. Я буду доволен и тем, если время от времени будете присылать открытые письма с видами природы и прочее. В этом проклятом крае природа скудна до безобразия—летом река, зимой снег, это все, что дает здесь природа, — и я до глупости истосковался по видам природы, хотя бы на бумаге». С редкой щепетильностью он разделяет то, на что имеет право — а как член ЦК он имел бесспорное право на помощь партии, и добрую волю друзей, которые не обязаны помогать. При том, что сам он, когда Аллилуев уезжал с Кавказа в Петербург, помог ему деньгами без всяких просьб с его стороны.
Надо было выживать, и Иосиф стал жить той же жизнью, что и местные. Вскоре он научился ловить рыбу, ходил на промысел, летом на островах строил шалаш, заготовлял рыбу впрок. Зимой у него в проруби всегда стояла снасть. Научился он и охотиться. Ему, как ссыльному, запрещалось пользоваться ружьем, поэтому он шел на хитрость — соседи оставляли ружье в лесу в условленном месте, а Иосиф его оттуда забирал и шел на охоту. Стрелял песца, бил птицу. Это была не блажь, не развлечение горожанина — таким образом он кормился.
Один раз Иосиф чуть было не погиб обычной сибирской смертью — едва не замерз в пургу. Зимой рыбу ловили так: опускали в прорубь снасти, а потом проверяли их. Проруби иной раз делали за несколько верст, обозначая дорогу вешками. И вот как-то раз, проверив снасти, Иосиф перекинул за плечо связку рыбы и пошел домой. Но пока он шел, поднялась пурга, вешек стало не видно. А пурга на севере такая, что даже местный человек, бывало, замерзал в ста метрах от жилья. Бросить рыбу? Нельзя, нечего будет есть, да и не спасет это. И он продолжал идти. А жилья все не было и не было. Неужели заблудился? Тогда все, смерть...
И тут впереди послышались голоса. Иосиф закричал. Но голоса тут же пропали, и он снова идет один. Силы кончаются, но останавливаться нельзя, мороз пробирает до самых костей. И тут, когда уже почти не на что было надеяться, он почувствовал запах дыма, услышал лай собаки — наконец-то деревня!
Войдя в избу, он без сил рухнул на лавку.
— Осип, это ты? — испуганно-настороженно спросил хозяин.
— Конечно, я. Не лешак же!
Ну, лешак — не лешак, но потом выяснилось, что соседи-рыбаки видели его, но приняли за… водяного.
После этой рыбалки Иосиф проспал восемнадцать часов. Но потом оказалось, что все неожиданным образом обернулось к лучшему. Холод и напряжение всех сил оказались целительными — после этой истории туберкулезный процесс в легких прекратился.
Иной раз кажется неоправданной жестокостью то, что в отличие от других ссыльных Иосифа одного оставили отбывать срок в этой заброшенной деревушке. Ведь перевели же отсюда Свердлова, всего лишь попугав несколькими месяцами пребывания в станке. Но и этому можно найти несколько неожиданное объяснение: возможно, Джугашвили о том не просил. Со ссыльными интеллигентами отношения у него были сложными, он явно чувствовал себя среди них чужим. Но в отличие от интеллигентов с крестьянами Иосиф жил дружно, что видно по многим мелочам, хотя бы по тому, что для него прятали ружье в тайге, что подарили собаку… Он участвовал в их застольях, пел песни, совершая «бартерные сделки»: крестьяне перенимали от него революционные песни, а он от них — русские народные. Пел иногда и грузинские, но редко. А дети вообще делали с ним, что хотели. Именно в этой ссылке он впервые по-настоящему узнал русский народ — не интеллигенцию, не рабочих больших городов, а настоящий народ, глубинный, изначальный, узнал и полюбил на всю жизнь, до такой степени, что сам начал считать себя русским. Однажды его сын Василий под большим-большим секретом сказал своему приемному брату Артему: «А ты знаешь, мой папа раньше был грузином...».
ЧТО ТАМ ВЫШЛО С ДЕВУШКОЙ ЛИДОЙ?
Была в Курейке и еще одна проблема, для горячего кавказца — серьезная. Дело в том, что здесь было мало женщин — меньше, чем мужиков, и не было вдовушек, к которым можно ходить по ночам, а за роман с мужней женой в Сибири, с ее простыми нравами, можно и топором по голове получить. И тогда Иосиф, это уже почти достоверно установлено, стал жить с молоденькой крестьянкой Лидой Перепрыгиной, которой было в ту пору 14 лет. Вроде бы у нее было от него двое детей. Первый младенец умер, второй, Александр, остался жив. Уехав из ссылки, Иосиф напрочь забыл и про нее, и про ребенка. Позднее Лида Перепрыгина вышла замуж за крестьянина, который усыновил мальчика. Тот вырос, выучился, участвовал в войне, дослужился до майора, затем работал в Красноярске и умер в 1967 году. На высокое родство он никогда не претендовал.
Иосиф Джугашвили никогда не был аскетом, да и смешно упрекать молодого здорового мужика за связи с женщинами. Но тут речь идет не о женщине, а о молоденькой девушке. В его жизни такое случалось два раза, и оба раза за таким романом следовал законный брак. И даже его второй жене, Наде Аллилуевой, было все-таки не четырнадцать, а семнадцать. То есть, если речь идет о монстре, то все ясно, монстр — он и есть монстр, и если он расстреливал людей миллионами, то почему бы и с девочками не спать. Однако ни до того, ни после того Иосифа в совращении малолетних никто не обвинял. Так что же такое вышло с Лидой Перепрыгиной?
Недавно была рассекречена записка председателя КГБ И.А.Серова, составленная им в 1956 году по поводу «письма Еремина». Сотрудник, посланный в Сибирь, заодно раскопал и присовокупил к своему докладу и историю с Лидой, правда, перепутав в ней все, что можно и доказав, что даже работник органов так изучал историю родной партии, что не знает биографии вождя. «По рассказам гражданки Перелыгиной, — говорится в записке, — было установлено, что И. В. Сталин, находясь в Курейке, совратил ее в возрасте 14 лет и стал сожительствовать. В связи с этим И. В. Сталин вызывался к жандарму Лалетину для привлечения к уголовной ответственности за сожительство с несовершеннолетней. Как рассказывала в мае с.г. Перелыгина, у нее примерно в 1913 г. родился ребенок, который умер. В 1914 г. родился второй ребенок, который был назван по имени Александр. По окончании ссылки Сталин уехал. И она была вынуждена выйти замуж за местного крестьянина Давыдова, который и усыновил родившегося мальчика Александра».
С одной стороны, вполне убедительный документ — как же, КГБ составлял! С другой — несколько странный в профессиональном отношении. Во-первых, в нем перепутана фамилия крестьянки, с которой, если верить документу, его составитель (не генерал Серов, конечно, но кто-то из его людей) беседовал лично. Кроме того, в нем говорится, что первый ребенок родился в 1913 году —но, извините, Сталин приехал в Курейку лишь весной 1914-го, так что ребенок от него ну никак не мог родиться раньше 1915 года. Конечно, на таежном станке немудрено и год перепутать, но должна же женщина знать, в каком году она сама родилась и сколько ей было лет, когда у нее родился первый ребенок! Не до такой же степени они не наблюдали время! Кроме того, все они были крещеные и должны были иметь метрические свидетельства — и сама Лида, и ее дети, война в тех местах не гуляла, так что выяснить все это было совсем нетрудно. Но сотрудник, конечно же, ничего проверить не соизволил. Вот тебе и всезнающее «министерство правды»!
История эта вообще довольно странная. В таком населенном пункте, как станок Курейка, скрыть что бы то ни было совершенно невозможно — здесь все знают все обо всех. За совращение молоденькой девушки в Сибири тоже можно было и топора отведать, тем более, что у девушки было пятеро братьев. Но Иосиф не женится на Лиде и не требует перевода из Курейки, хотя уж в этом случае пристав поспешил бы убрать его «от греха», — значит, никто от него ничего не требует и ничем не грозит. Напротив, примерно в июне 1914 года он совершенно открыто переходит жить к Перепрыгиным, нисколько не боясь братьев Лиды (отца и матери у них не было, в семье было пятеро братьев и две сестры).
Нет, что-то тут не так. Понятно, генерал Серов, который никогда не принадлежал к числу правдолюбцев, в 1956 году не стал бы интересоваться несообразностями этого дела, хотя можно было бы попытаться установить хотя бы даты рождения Лиды и ее сыновей. Но зачем? Если бы таким образом можно было найти дополнительный компромат на Сталина — тогда другое дело, но зачем искать какие-либо аргументы в его пользу? Социальный заказ был совсем другим.
Есть версия, однако, которая объясняет все. Сталин и Свердлов были не единственными ссыльными в Курейке. Кроме них весной 1914 года там находилось еще несколько уголовников, которым тоже нужны были женщины, а вот уж уголовная публика ни возрастом, ни невинностью никогда не смущалась. Кстати, как раз весной 1914 года в Курейку пожаловал сам пристав Кибиров, главный в Туруханском крае, после чего всех уголовных из станка убрали. Гораздо более вероятно, и по срокам, и по психологическим нюансам, что Лиду совратил как раз один из уголовных, и ее первый ребенок был от него. В таком случае и визит пристава был оправдан, и то, что уголовных срочно убрали из станка, потому что это как раз тот случай, когда топоры очень даже могли пойти в ход. Ну а девушка… в этом случае кавказская мораль уже не признает со стороны мужчины каких-либо обязательств, да и братья-сибиряки не имеют морального права очень уж настойчиво требовать женитьбы.
Что же касается второго ребенка Лиды, то Сталин от него и не отказывался. «Тетки, — вспоминает Светлана Аллилуева, — говорили мне, что во время одной из сибирских ссылок он жил с местной крестьянкой и что где-то теперь живет их сын, получивший небольшое образование и не претендующий на громкое имя». От кого Аллилуевы могли знать об этом? Только от одного человека — от самого Сталина.
СЕВЕРЯНИН
О том, как была устроена жизнь Иосифа в Курейке, сохранилось свидетельство Веры Швейцер, жены Сурена Спандаряна. Эти люди были самыми близкими его друзьями в туруханской ссылке, и уж они-то никогда не жаловались на «тяжелый характер Кобы». Итак, она пишет: «Тайком от стражников, зимой мы… поехали в Курейку к Сталину. Нужно было разрешить ряд вопросов, связанных с происходившим тогда судом над думской фракцией большевиков и с внутрипартийными делами.
Это были дни, слитые с ночами в одну бесконечную полярную ночь, пронизанную жестокими морозами. Мы мчались на собаках по Енисею без остановки. Мчались под нескончаемый вой волков.
Вот и Курейка… У нас с Иосифом была радостная, теплая встреча. Нашему неожиданному приезду Иосиф был необычайно рад. Он проявил большую заботу о нас. Мы зашли в дом. Небольшая квадратная комната, в одном углу — деревянный топчан, аккуратно покрытый тонким одеялом, напротив рыболовные и охотничьи снасти -сети, оселки, крючки. Все это изготовил сам Сталин. Недалеко от окна продолговатый стол, заваленный книгами, над столом висит керосиновая лампа. Посреди комнаты небольшая печка- "буржуйка", с железной трубой, выходящей в сени. В комнате тепло, заботливый хозяин заготовил на зиму много дров. Мы не успели снять с себя теплую полярную одежду, как Иосиф куда-то исчез. Прошло несколько минут, и он снова появился.
Иосиф шел от реки и на плечах нес огромного осетра. Сурен поспешил ему навстречу, и они внесли в дом трехпудовую живую рыбу.
— В моей проруби маленькая рыба не ловится, — шутил Сталин, любуясь красавцем-осетром.
Оказывается, этот опытный рыболов всегда держал в Енисее свой самолов (веревка с большим крючком для ловли рыбы). Осетр еле помещался на столе. Сурен и я держали его, а Иосиф ловко потрошил огромную рыбу. За столом завязался разговор.
— Что слышно из России, какие новости? — расспрашивал Сталин.
Сурен рассказывал все, что знал о войне, о работе подпольных организаций, о связи с заграницей. Особенно долго шел разговор о войне. Когда Сурен рассказывал подробности о суде над думской фракцией и о предательстве Каменева, Сталин ответил Сурену:

— Этому человеку нельзя доверять — Каменев способен предать революцию». И ведь как в воду глядел!
Время от времени и сам Иосиф приезжал в Монастырское, в гости или же за почтой, и всегда навещал друзей. Но к марту 1916 года Спандаряну, который и так был болен, стало совсем плохо. Он направил депутату Думы Пападжанову письмо с просьбой походатайствовать о его переводе в другое, лучшее по климату место. Назначили медицинское обследование, которое состоялось в мае. Врачи нашли у Спандаряна запущенную форму туберкулеза, и в августе он был освобожден от вечного поселения с разрешением проживать везде, кроме столиц и крупных городов. Ему могли разрешить жительство хоть в Зимнем дворце, это бы ничего не изменило — 11 сентября Сурен Спандарян умер в Красноярске. Судьба ссыльного, от которой сумел уйти Джугашвили, настигла его друга.
В октябре 1916 года вышло распоряжение правительства о призыве административно-ссыльных на военную службу, что было большой глупостью, ибо революционеры только и мечтали о возможности работать в действующей армии.
Только тут обнаружилось, что Иосиф непригоден для военной службы из-за больной руки. А поскольку обратная дорога заняла бы два месяца, а до окончания срока ссылки оставалось всего четыре, то ему разрешили отбыть остаток срока в Ачинске, ибо бежать для него уже явно не имело смысла. До победы Февральской революции оставалась неделя.
2 марта Николай II отрекся от престола. В тот же день из столицы в Ачинск ушла телеграмма: «Петроград. Ачинск. Депутату Муранову. Все в руках народа. Солдаты, Временное правительство, президиум. Тюрьмы пусты. Министры арестованы, государыня охраняется нашими. Кронштадт наш, окрестности и Москва примыкают». В тот же день вышло распоряжение об освобождении ссыльных депутатов Государственной думы. 14 марта вышел номер «Правды», в котором была напечатана статья Иосифа Джугашвили, подписанная одним из его псевдонимов, а именно: «Сталин». Иосиф Джугашвили стал Сталиным и, как оказалось, навсегда.
Именно сибирская ссылка стала переломным моментом для этого человека еще в одном смысле. Светлана Аллилуева вспоминала: «Отец полюбил Россию очень сильно и глубоко, на всю жизнь. Я не знаю ни одного грузина, который настолько бы забыл свои национальные черты и настолько сильно полюбил бы все русское. Еще в Сибири отец полюбил Россию по-настоящему: и людей, и язык, и природу… У него навсегда сохранилась эта любовь».



0 Комментарии:

Отправить комментарий



ВАТНИКИ НЕ МОГУТ ОСТАВЛЯТЬ КОММЕНТАРИИ

Twitter Delicious Facebook Digg Stumbleupon Favorites More